2022.1

В статье анализируются внешнеполитические установки, которые были выработаны пакистанскими исламистскими партиями в последние три десятилетия ХХ в. Активизация исламистских сил по всему миру и увеличение их роли на международной арене, начавшиеся в этот период, в той или иной форме продолжаются по сей день. Для более глубокого понимания данного процесса представляется целесообразным рассмотреть опыт Пакистана – государства, где исламисты довольно рано начали демонстрировать интерес к глобальной политике, столкнувшись при этом с вполне практическими проблемами. Представления пакистанских исламистов о внешней политике вырабатывались под влиянием субъективных обстоятельств, связанных со спецификой Пакистана как государства, на стыке двух факторов. Во-первых, того, какую нишу занимали исламисты во внутрипакистанской политике; во-вторых, того, какая роль отводилась религии в развитии межгосударственных связей между официальным Исламабадом и остальным миром. Определив наполнение данных факторов и проследив их совокупное влияние на внешнеполитическое видение исламистов Пакистана, можно сделать вывод, что в силу взаимозависимости, сформировавшейся между пакистанскими властями и исламистскими организациями, последние сосредоточили свое внимание на дискурсах, развитие которых соответствовало официальному правительственному курсу.

Данная работа рассматривает исламские политические течения независимого Алжира с момента получения страной независимости в 1962 г. до окончания Гражданской войны (1992–1999). Рассматриваемый период, по мнению автора, делится на две части: до и после легализации многопартийности в 1989 г. Автор выделяет особенности существующих организаций, представляющих политический ислам: их структуру, стратегию достижения целей и взаимоотношения с государством. Особое внимание уделяется Исламскому Фронту Спасения (ИФС) как первой массовой исламской организации, которая оказала огромное влияние на будущее религии в политической жизни Алжира. В заключение производится сравнение двух этапов, приводятся как общие черты, так и различия.

В октябре 2014 г. в Уагадугу начались массовые протесты, вызванные конституционной реформой в Буркина-Фасо, предполагающей возможность продления срока нахождения действующего президента Блеза Компаоре у власти и выдвижения его кандидатуры на выборах 2015 г. Заседание парламента по рассмотрению конституционных поправок было назначено на 30 октября, а в этот же день представитель протестного движения Э. Парги Пар заявил о том, что «в Буркина-Фасо объявляется “черная весна”, по аналогии с “арабской весной”». Отсылки к событиям «арабской весны» со стороны протестующих буркинийцев не случайны – арабские протесты 2011 г. действительно сыграли большую роль в динамике социально-политической нестабильности по всему миру, выступив своего рода триггером глобальной дестабилизационной волны. В связи с этим представляется актуальным изучение форм и методов влияния событий «арабской весны» на «черную весну» в Буркина-Фасо.

Настоящая статья представляет собой попытку воссоздать биографию Ийа̄са ибн К̣абӣс̣ы – одного из вождей арабского племени Т̣аййи’, в конце VI – начале VII в. служившего Сасанидам. В середине VI в. таййиты попали в орбиту влияния лахмидских правителей Хиры, подчиненных Сасанидам. Ийа̄с быстро выдвинулся и уже в 578/9 г. временно управлял Хирой, пока сасанидский царь определял, кого из Лахмидов назначить новым правителем. Впоследствии Ийа̄с участвовал в боевых действиях против Византии на северо-западных рубежах Сасанидской державы. Важнейший эпизод в карьере Ийа̄са произошел в 591 г., когда он и его соплеменники помогли царю Хосрову II (591–628) спастись от мятежного полководца Варахрана Чубина. Видимо, в качестве вознаграждения Хосров назначил Ийа̄са наместником ‘Айн ат-тамра. Будучи формально ниже лахмидского царя по рангу, Ийа̄с вел себя довольно независимо и мог даже угрожать ему вооруженным столкновением. После смещения последнего Лахмида ан-Ну‘мана III (579–601) Хосров II назначил Ийа̄са правителем Хиры (602). Ийа̄с смог упрочить свою власть, однако в том же году проиграл сражение при з̱ӯ К̣аре и, опасаясь кары, подал Хосрову ложное донесение об исходе битвы и бежал. Хосров сместил Ийа̄са и в дальнейшем не назначал в Хиру арабских правителей.

В XVIII в. из саксонского г. Галле на юге Индостана в г. Транкебар прибыли первые лютеранские священники. В качестве служащих Датской королевской миссии они вели работу среди местных язычников, изучали их языки, переводили на эти языки тексты Священного писания и иную христианскую литературу, печатали эти переводы в созданной ими же типографии, обучали в школах местных детей. Подробные отчеты о своей работе они регулярно пересылали в Германию. Помимо сведений о богоугодной деятельности лютеранских пасторов эти отчеты содержали подробные сведения о регионе: природных и климатических условиях, политическом устройстве, образе жизни местного населения, религии и культах и т.д. Первые годы существования миссии в Транкебаре основная работа велась под руководством пастора Бартоломеуса Цигенбальга (1682–1719), который прожил в Индии с 1706 по 1719 г. В данной статье именно отчеты миссионеров, большая часть которых была составлена Цигенбальгом, и его письма из Индии используются в качестве источников. Основная проблема, которой посвящена статья, – понимание индийского института касты европейскими переселенцами начала XVIII в. Миссионеры делали попытки интерпретировать кастовый строй, сравнивая его с привычными им чертами социальной организации Европы. Не вполне понимая природу касты и кастовую идеологию, тем не менее именно в существовании кастовой системы они видели главное препятствие для распространения христианства в Индии.

В статье рассматриваются особенности изображения подвижника и царя в литературной санскритской джатаке. На материале двух «Гирлянд джатак» Арья Шуры и Харибхатты (III–IV и IV–V вв. н.э. соответственно) показана неоднозначность образа царя, который может быть как праведным, так и совершающим дурные поступки. Архаический образ подвижника претерпевает в гирляндах джатак некие трансформации. Как и царь, подвижник может изображаться и как воплощение буддийского идеала нестяжательства, сдержанности и отказа от жизни в мирý, и как антагонист героя, носитель отрицательных качеств. Прослежена связь между архаическим образом подвижника-подателя даров и синтетическим образом пратьекабудды, который функционально замещает брахманического лесного подвижника, подателя даров. Показано, что оценка персонажа зависит не от его статуса, а от того, в каких отношениях он находится с бодхисаттвой. Идеализированные изображения царя и подвижника выступают как разновидности одного и того же идеального образа бодхисаттвы. Буддийские авторы приспосабливают для своих целей традиционные образы царя и подвижника, акцентируя в них лишь те мотивы и связанные с ними сюжетные ходы, которые соответствуют их идеологии и творческому замыслу.

Статья посвящена анализу эпистолярного романа тайского короля Вачиравуда – монарха-сочинителя, который стоял у истоков становления современной национальной литературы Сиама / Таиланда. Автор соотносит частную жизнь главного героя с актуальными политическими и социальными изменениями. Проводимые в стране реформы Вачиравуд считал главным делом жизни. В своем романе он показывает, как перипетии – порой комичные, порой драматичные – которые происходили в тайском обществе начала XX в., влияли на жизнь отдельно взятой личности. Основная проблема романа – это несовместимость культурных кодов Запада и Востока, Сиама в частности. Именно в этом – причина драмы героя произведения. Единственный способ решения проблемы и достижения гармоничного существования человека в эпоху перемен автор видит в диалоге культур и в синтезе нового европейского и традиционного тайского внутри мировоззрения отдельной личности.

Эпосы тюркских народов имеют древнюю историю. Все тюркские дастаны, в том числе и самые первейшие (ранние), повествуют о народной борьбе за восстановление справедливости, за родину, за любовь и религию. У народа, сочиняющего эпос, была вера в справедливость, что можно заметить в победоносной концовке во всех произведениях. И естественно герой, который являлся победителем в народном эпосе, представлялся в образе сильного, отважного и непоколебимого. За свою несокрушимость герой тюркских эпосов всегда нуждался в сверхъестественных силах. Создатели для повышения интереса необычности, несокрушимости и отважности героя тюркских эпосов добавляют необычные сведения о его появлении на свет. И по этой причине в тюркских дастанах широко распространен мотив чудесного рождения. Начиная со дня создания первых турецких эпосов, можно сказать, что во всех дастанах герой появляется на свет чудесным образом. Но с течением времени меняется форма подобного рождения. Например, при сравнении чудесного рождения героев ранних дастанов Ары Каана и Огуз Кагана с рождением героев поздних дастанов существуют некоторые различия. Если в ранних дастанах мы наблюдаем волшебное зарождение героя в утробе матери от лучика света, капельки воды, одного вдоха, деревца, черепного порошка, то в относительно поздних – герои рождены от снизошедших с небес Богов, полубогов. Можно еще наблюдать и необычное появление на свет девушек-возлюбленных героев. В Средние века во время значительного влияния суфизма на эпос наблюдается мотив чудесного рождения героя от обычного землянина. Хотя проблема поэтического героя, его типология в фольклоре неоднократно являлась объектом исследований, чудесное рождение героя и его формы не выделялись в самостоятельный предмет изучения. В данной статье впервые попытались определить формы чудесного рождения героя, а также дать варианты такого процесса. В данном исследовании проанализирован мотив чудесного рождения как героев героических тюркских дастанов «Ары Каан», «Огуз Каган», «Алдай Буучу», «Орузмек», «Манас», «Алпамыш», «Деде Коркуд», «Кёроглы», «Тулум Ходжа», так и любовных эпосов «Асли и Керем», «Гул Масум», «Лейли и Меджнун», «Латиф Шах», «Гурбани» и определены его формы.

В статье рассматриваются проблемы грамматикализации противопоставления неаккузативность – неэргативность в языке хинди. Основной диагностической конструкцией, служащей для различения неаккузативных и неэргативных глаголов в хинди, является модальный пассив. Выделяется три семо-синтаксических класса глаголов, в которых различным образом манифестируется оппозиция «неаккузативность/неэргативность». К первому классу принадлежат прототипически неаккузативные глаголы с валентностью на инволитивный (одушевленный или неодушевленный) субъект: girnā ‘падать’. Глаголы этого класса с валентностью на одушевленный субъект в специальных контекстах и при метафоризации могут приобретать волитивное значение: marnā ‘умереть от ковида’ → ‘умереть за Родину’. Второй класс составляют прототипически неэргативные глаголы с агентивной валентностью. Большинство из них может иметь валентность также и на неодушевленный объект, приобретая при этом инволитивное значение: uṭhnā ‘подниматься (о человеке, облаках, дыме)’. 3-й класс образуют глаголы с валентностью как на волитивный (одушевленный), так и на инволитивный (либо одушевленный, либо неодушевленный) субъекты: milnā 1) ‘встречать(ся) по договоренности’, 2) ‘встречать(ся) случайно’, 3) ‘доставаться (о деньгах)’. Трансформация пассивизации возможна для глаголов всех классов только в случае их волитивной семантики. Еще одним диагностическим средством, потенциально служащим для различения неэргативных и неаккузативных глаголов, является каузативная конструкция: только каузативы, производные от неаккузативных основ, могут иметь валентность на инволитивного каузатора. Рассматриваются также глагольные сочетания, образованные соединением основного смыслового и легкого глаголов. На основе анализа принципов сочетаемости неаккузативных и неэргативных глаголов в подобных компаундах делается вывод о том, что волитивная или инволитивная семантика глагольного сочетания детерминируется основным смысловым, но не легким глаголом.

Данная статья посвящена проблемам становления и развития противопоставления «мужское – женское» на всем протяжении эволюции культуры и языков древних и современных индоариев. Для древнего периода индийской культуры, репрезентируемой стадиями ведизма и последовавшего за ней брахманизма, наиболее важными функционально специализированными разновидностями единого древнеиндийского языка являлись ведийский и ранний санскрит, представленные, соответственно, в Ведах, прежде всего в Ригведе, и в текстах Брахман, прозаических комментариев к Ведам. В рамках этих двух групп текстов, теснейшим образом сопряженных с ритуалом, была выработана универсальная концепция mithuná как системы заполняющих мироздание парных объектов, связанных гендерно-асимметричной оппозицией «мужское – женское»; при этом первый из членов указанного противопоставления неизменно выступал как доминантный по отношению ко второму, рецессивному. Лингвистическим полем действия этой системы, отражавшей сексуальные связи между разнополыми людьми или антропоморфными существами (прежде всего богами), изначально выступали прежде всего имена одушевленные, но позднее, в эпоху Брахман, система путем метафоризации распространилась и на значительное количество неодушевленных имен, охватив такие сферы, как слоговое строение соответствующих лексем, типовые признаки классов слов, характерные для словоформ грамматические категории, соотношения терминов с различными функциональными стилями и многое другое – конкретные примеры подобных соотношений подробно анализируются в статье. Методологически данная работа основана на комбинации филологического метода со стандартными механизмами исследования семантики мертвого языка и с элементами структурного подхода. В статье также демонстрируется, что для современных носителей новоиндийских языков любые задаваемые древними mithuná ритуально-культурные импликации давно утратили значимость, но при этом центральное противопоставление «мужское – женское» и дополняющие его оппозиции «больший – меньший» и «чет – нечет», как и соотносимые с ними соответствующие формальные средства, сохранились в рудиментарном виде и в новом индоарийском.

В статье рассматриваются особенности синтаксических функций деноминативных глаголов 㶇 – huáng (*wāŋ) – ‘саранча’ / ‘страдать от саранчи’, ⯛ – yì (*wek) – ‘эпидемия’ / ‘страдать от эпидемии’, 䴧 – léi (*rhwəj) – ‘гром’ (как стихийное бедствие) / ‘греметь’. Исследование также предлагает первичную классификацию ситуаций, в которых возникает необходимость образования деноминативного глагола. Вышеуказанные лексемы анализируются на базе корпуса текстов древнекитайского периода с XI в. до н.э. по V в. н.э. Имена 㶇 – huáng (*wāŋ) – ‘саранча’, ⯛ – yì (*wek) – ‘эпидемия’, 䴧 – léi (*rhwəj) – ‘гром’ (как стихийное бедствие) в позиции предиката не частотны, процент встречаемости не превышает 20%. Впервые появляются в ранних текстах доханьской эпохи, все три анализируемых имени в позиции предиката впервые фигурируют в текстах эпохи Чжаньго (V в. до н.э.). И если говорить о 㶇 – huáng (*wāŋ) – ‘саранча’ / ‘страдать от саранчи’, ⯛ – yì (*wek) – ‘эпидемия’ / ‘страдать от эпидемии’, 䴧 – léi (*rhwəj) – ‘гром’ (как стихийное бедствие) / ‘греметь’ как о глаголах непосредственно, то как о непереходных глаголах. Выдвигается идея о вероятном морфологическом процессе (так называемой скрытой морфологии, фонетико-грамматическое чередование в пределах одного слова, не отражающееся на письме), задействованном в образовании деноминативных глаголов, как например реконструированный деноминативный суффикс -s (䚃 – dǎo (*lhu̅́) в значении ‘путь’, но dào (*lhu̅ʔ-s) в значении ‘вести, указывать’). Тем не менее ввиду недостатка достоверной сохранившейся информации данная теория также нуждается в дальнейшем исследовании. Фактически деноминативы 㶇 – huáng (*wāŋ) – ‘страдать от саранчи’, ⯛ – yì (*wek) – ‘страдать от эпидемии’, 䴧 – léi (*rhwəj) – ‘греметь’ образуются немаркированно ни фонетически, ни морфологически, являются непереходными одновалентными глаголами, также обладают схожей семантикой.